Совершенно же невозможные люди вокруг! Вот к примеру утром. Ну не совсем чтобы утром, а то зачем я вообще из конторы-то уходила. Ну часиков эдак ближе к полудню выходишь неспешною походкой, мол до присутственного органа прогуляться. И тут же получаешь пинок. Мол, поторопитесь, гражданочка! В принципе все объяснимо – люди торопятся. Они все тут куда-то торопятся и совершенно не понимают, что ты-то как раз к сегодняшнему дню уже отторопился и тебе сегодня уже буквально вот так наискосок через скверик, очередь занять и спокойненько отобедать можно. Потому что вот парадокс - хоть тут все и бегут, а очередь все одно – два часа отдай и не греши.

И томятся все в ожидании. Потеют. Особенно жалко карманных юристов. Вид у них растерянный, дикий даже. А какой еще может быть вид у человека, которому волею судеб приходится сопровождать своего Кормильца в такое вот злачное место?! И кормилец, что характерно, супит бровь, мол, что за порядки нынче в присутственных местах, что ему, кормильцу, приходится тут по-простому, с народом потеть! От этой брови карманный юрист теряет волю совершенно.

Он от отчаянья пытается скрасить ожидание непринужденной беседой. Да какое там! Беседа сама собой перерождается в просительный монолог. Кормилец делает пару ненужных звонков, деланно гогочет в трубку, объясняя друзьям нелепицу, что с ним приключилась и замолкает, позевывая. Через некоторое время ему станет настолько скучно, что он снизойдет до беседы со своим вынужденным компаньоном. Они долго будут обсуждать курорты, на которых один бывает два раза в год, а второй и названия-то этих мест не знал, пока в контору не стали приносить красочный журнал с картинками, нахальство обслуживающего персонала в автосалоне из стекла и бетона, куда один ездил, чтобы ознакомиться с новинками автопрома и успешно и совершенно справедливо всем указал на свои места, а второй потом долго искал вход в административную часть, чтобы урегулировать последствия акта справедливости.

И вот так они будут перебрасываться словами-мячами, пока совершенно внезапно не сойдутся на любви к прекрасной певице – Людмиле Зыкиной. И вроде бы Кормильцу не с руки признаваться в такой дребедени, да и несчастному буквоеду не пристало такое любить, но поздно. Какие-то струны в душах обоих задеты и уже беседа льется рекой и шутки находят отклик и даже кто-то из них в нетерпении переминается с ноги на ногу и торопится дополнить своего собеседника, да что уж теперь уж – друга. Они чуть не пропускают свою очередь, отстукивая на грязном конторском столе такую любимую обоими мелодию, но тут из-за дверей слышится равнодушный к музыке голос, они оба на секунду замирают и, как бы проснувшись с похмелья в чужой квартире с чужой женой, стараясь не смотреть друг на друга, поторопятся туда, где им не придется смотреть друг другу в глаза.